Москва – Волга: путешествие во времени. От Калязина до Углича

Москва – Волга: путешествие во времени. От Калязина до УгличаМосква – Волга: путешествие во времени. От Калязина до Углича

Покидая Кимры, обрадуешься хоть одному: система лагерей обошла этот город, ни лагпунктов тут не было, ни третьего отдела, ни братских могил – прибывали только переселенцы из зоны затопления, когда после завершения строительства канала Москва – Волга вовсю заработал новый мегапроект: «Большая Волга».

И чем ниже по Волге (до самого Рыбинска), тем чаще раздумья горькие и чувства, раздирающие душу, будут посещать нас. Здесь неизбежно столкнемся мы с тем, как строительство водного пути разрушило устоявшуюся жизнь сотен тысяч, а может быть, даже миллионов людей. Корчева, Скнятин, Молога – городки, оказавшиеся в зоне затопления, сотня-другая деревень, десятки церквей и несколько монастырей – не такая уж как будто великая плата за волжскую ширь, за белые пароходы в шлюзах Рыбинской или Угличской ГЭС. Но вот недавно, будучи в Калязине на чтениях, посвященных истории города, я услышал слова протоиерея Евгения Морковина, благочинного церквей Кимрского округа и Калязина, о том, что нынешняя эпоха должна быть эпохой искупления страшных дел прошлых поколений. Дел, свершенных как в 30-е годы, так и во время «шоковой терапии» 90-х: и те, и другие одинаково характеризуются холодным презрением к человеку и «окамененным бесчувствием» сердец властей предержащих и каким-то безысходным отупением самого народа. И если эпоха наша не станет «временем искупления», временем прозрения совести – то и смысл ее исторический окажется равным нулю, как бы ни разбухала вширь Москва и кошельки толстосумов. А в чем же смысл? Вот за этим-то смыслом и следуем мы по голубой волжской жилке, прозревая вещи до банальности очевидные: есть у нас Родина, и зовется она ­ Россия…

Эпоха Волгостроя

В начале 30-х, практически одновременно с решением о строительстве канала Москва – Волга, ЦК партии и Совнарком приняли другое решение – проект потом получил название «Большая Волга», – смысл которого сводился к тому, что всю Верхнюю Волгу от Ярославля до Твери необходимо сделать проходимой для крупнотоннажных судов. Для этого на участке от Перми и Нижнего до Ярославля предполагалось построить три ГЭС – решив, таким образом, и проблему электроэнергии, в производстве которой Советский Союз сильно отставал от промышленно развитых стран. Вопрос, где ставить эти ГЭС, особенно последнюю, на Верхней Волге, имел принципиальное значение, так как от места расположения плотины зависела площадь затопления: это ведь не Сибирь, а коренная Россия, места издавна обжитые и густонаселенные. Верхневолжский участок прорабатывала организация «Средневолгоярстрой», главным инженером которой был опытный гидростроитель, участник возведения Волховской ГЭС Г. С. Веселаго. Он пришел к выводу, что плотину целесообразно строить на 14 километров выше Ярославля, возле села Норское. Решение было одобрено, началось возведение поселка гидростроителей на левом берегу Волги и ветки железной дороги к нему. При этом руководство Средневолгоярстроя решительно высказалось против применения труда заключенных, и, хотя строителям, особенно в голодном 1931 году, было непросто, они возвели рабочий поселок на 7 тысяч человек с общежитиями и многоквартирными домами, хлебопекарней, детскими садами, клубом и теплостанцией. Слово «экология» в 30-е годы было уже известно, поэтому проект ярославских гидрологов можно назвать наиболее экологически обоснованным. Долго выбирали они золотую середину между величиной напорной отметки (от которой зависит мощность ГЭС) и минимальным отчуждением земель под затопление. В результате определили уровень воды по горизонту наивысшего весеннего паводка, 1926 года, плюс 1 метр – в этом случае подпор воды доходил бы до Углича, и тут достаточно было построить еще одну плотину, чтобы вся Волга стала судоходной. Но проектировщики были столь щепетильны, что предложили выстроить не одну, а две плотины: возле города Мышкина и выше Калязина. В этом случае образовались бы три небольших водохранилища, расположенных в долине Волги, так что затопления были бы минимальными: перенос грозил только тем деревням, которые и так заливались во время половодий. Этот вариант был оптимальным. Он не подразумевал ни неизбежной гибели зэков на стройках, ни того бедственного и разрушительного по своим последствиям затопления, которое самый центр Среднерусской равнины опустошил, как война. К сентябрю 1935 года под Ярославлем было выполнено 60 процентов всех работ. Неожиданно стройка была приостановлена.

Лоббисты из НКВД

Аргументы, которые выдвигались против «щадящего» варианта строительства, в сущности, не важны: превращение Молого-Шекснинского междуречья в «сплошное болото», размыв берегов города Тутаева и т. д. Никому никакого дела не было до Тутаева! Просто к 34-му году уже был опробован другой, не требующий денежных затрат (зато требующий огромного количества з/к) способ гидростроительных работ. Все герои Беломорканала получили ордена Ленина, почет и уважение. Они хотели красоваться на первых полосах газет. Они хотели славы. К тому же в мае 1937-го должно было закончиться строительство канала Москва – Волга, освобождались от дела десятки, если не сотни тысяч заключенных. На Ярославской ГЭС вспомогательные работы были закончены, и, в сущности, «каналоармейцы» были там не нужны. Но куда их в таком случае девать? Нужен был не «щадящий», а максимально «широкий» и беспощадный вариант «Большой Волги». Перенос плотины в Рыбинск был козырем в этой игре. Заливалась территория в 4,5 тысячи квадратных километров (нынешнее Рыбинское водохранилище), открывающая колоссальное поле для деятельности з/к: только лесоповал для подготовки ложа водохранилища требовал десятков тысяч рабочих рук. Строительство большой плотины в Угличе угрожало на две трети затопить город Калязин: этот вариант продавливался с 1933 года, когда некий Гаевский приезжал на заседание Калязинского исполкома и говорил о перспективах затопления города. Нужны были большие жертвы, максимальные затраты, может быть, нужно было большое бедствие народа, чтобы тот не думал о том, что творится в стране победившего социализма.

Автор «щадящего» проекта Г. С. Веселаго долго не сдавал своих позиций, доказывая, что «на затапливаемых землях развито семеноводство кормовых трав и после затопления страна лишится этих семян, что очень плохо скажется на животноводстве…». Однако подобные доводы уже не действовали. В сентябре ­1935-го года группа инженеров-гидротехников во главе с профессором А. Н. Рахмановым предложила Сталину перенести стройку в Рыбинск и Углич. Всячески расписывались преимущества такого переноса, говорилось, что наше время – время великого размаха, стремительных решений и предельно сжатых сроков. Прекрасно понимая, что это значит не на словах, а на деле, Сталин в ответ на письмо Рахманова написал коротенькую резолюцию: «Я за…» Не последний аргумент нашел НКВД: ссылаясь на опыт Беломорстроя, он заявил, что все затраты на сооружение Рыбинского гидроузла, включая ликвидацию Ярославского, перенос затопляемых построек и сооружений не будут превышать 760 миллионов рублей. Расход «человеческого материала» никто, разумеется, в расчет не брал. Волголаг был создан в 1935 году, первоначально в нем было 19 тысяч заключенных, в августе ­1941-го – уже 85,505 тысячи (по официальной статистике). Мы не будем сейчас углубляться в подробности жизни этого аппендикса ­ ГУЛАГа, отметим только, что в 1942-м в Волголаге умерла от голода половина заключенных. Главным инженером Волгостроя был назначен майор ГБ С. Я. Жук, который впоследствии получил звание генерал-майора инженерной службы и звание академика. Созданный и возглавляемый им институт «Гидропроект» до самого конца своего существования поддерживал самые «грандиозные» и затратные стройки. Уже после смерти Жука именно «Гидропроект» лоббировал поворот северных рек в республики Средней Азии, и только предельное напряжение общественного мнения уберегло тогда страну от катастрофы, которую вызвало бы подобное строительство.

Еще раз об утратах

Угличская и недостроенная Рыбинская станции в годы войны обеспечили столицу электро­энергией. Но проходят годы – и что-то другое выходит на первый план. Одним электричеством жив не будешь: не оно только, как выясняется, рассеивает тьму, дает свет, без которого людям и жизнь не в жизнь, а мрак духовный. И так выясняется, что тогда, в годы рокового подвига, поволжские города чуть не утратили душу.

Угличу еще повезло. Конечно, потерял он много. В 2 километрах от створа плотины пал жертвой строительства Покровский монастырь с удивительным, самым старым в По­волжье (1466 года) и гигантским по размерам собором, в барабане единственного купола которого помещалась небольшая церковь Герасима Иорданского. Шлюз прорезал заречную часть города, на центральной площади были разобраны торговые ряды и Успенский собор, но даже эти утраты не смогли лишить «Зачарованный град Китеж» – как не помню кто назвал Углич – ясной вертикали, поднятой в небо куполами и колокольнями. Может быть, город был когда-то лучше, но он остался красив, никто не смог исказить его исторический облик: старая регулярная застройка по «образцовым проектам», которые в екатерининское и александровское время рассылались каждому градоначальнику и не позволяли застройщикам свое­вольничать, осталась как есть; живая ткань Углича сохранилась неразорванной. Никто не в силах был лишить Углич его главного мифа – о царском граде, об убиенном царевиче, который сразу же был впечатан в тело и душу города церковью царевича Димитрия «на крови». Мифа и тайны. Убит был царевич или, как «выяснила» следственная комиссия Василия Шуйского, сам закололся «тычкой» в приступе «черной немочи» (эпилепсии)? Современные криминалисты отрицают такую возможность, но как четыреста лет назад, так и сейчас вопрос этот не решен, и, значит, миф живет, миф наматывает на себя смыслы нового времени и бесконечно переосмысляется в ­ искусстве.

А Калязин, когда-то сложенный, по сути, тремя слободами, пострадал по-настоящему. У него вынули душу. Сейчас даже туристические теплоходы здесь не останавливаются. И всякий приезжающий сюда в поисках достопримечательностей будет, несомненно, разочарован: ничего, кроме знаменитой Калязинской колокольни, «которая торчит из Волги», с наскоку тут не отыскать. Тем более когда купы сочной летней зелени скрывают от глаз старинные здания суда и городской думы, купеческие особняки на бывшей Московской улице, здание Поливановского техникума и тогда же, в начале ХХ века, построенного общежития для студентов, брошенного посреди запустелого парка (само здание роскошное, его много раз перекупали, хотели гостиницу делать, да потом бросили). Кажется, ничего в Калязине и нет, кроме этой торчащей из воды колокольни. Солженицын в своих «Крохотках» написал об этом поразительно: «…Она стояла при соборе, в гуще изобильного торгового города, близ гостиного двора, и на площадь к ней спускались улицы двухэтажных купеческих особняков. И никакой же провидец не предсказал тогда, что древний этот город, переживший разорения жестокие и от татар, и от поляков, на своем восьмом веку будет невежественной волей самодурных властителей утоплен на две трети в Волге…» Утоплен. И ни гостиного двора, ни улиц этих, ни сердца города – Макарьева монастыря на левом берегу – не существует. Вся городская интрига Калязина в том и состоит, что ткется из пустоты, вокруг пустоты – места, которого нет и больше никогда не будет. С Макарьевым монастырем связаны история Святого и история Героя. И тот, и другой у Калязина были. Была мощная их энергетика. А потом на долгие десятилетия исчезла. И город превратился в скопище строений, «откуда уехали все, кто могли уехать», а остались «только те, кто уехать не смог». На кладбище возле Вознесенской церкви устроен был стадион. В футбол играли. Это, знаете, настоящий метафизический тупик, безвыходный. Но чудом ли, человеческим ли старанием – а это все перевернулось. Стадион убрали, церковь-красавицу подняли из руин. Вернулись в город и Святой, и Герой, и так он снова из россыпи строений стал городом. Появилось необходимое городу духовное измерение. Причастны к этому перевороту несколько человек, которых всех можно перечесть по пальцам. И тогда первым среди них надо, конечно, назвать Ивана Федоровича Никольского.

Призвание: хранитель

Иван Федорович Никольский родился как раз в Скнятине. Прежде село это было городом, именовалось «Коснятин» и находилось при впадении Нерли в Волгу. Сейчас там грандиозный разлив сразу трех рек: Волги, Нерли и Волнушки. Как-то в студенческие годы мы с друзьями рыбачили в тех местах и однажды наткнулись на островок, который местные жители называли «Могильный», там, действительно, под пологом леса и малинника лежали поверженные мраморные надгробия, и весь остров окружен был окатанными, как морская галька, обломками красного кирпича, в которых часто попадались человеческие кости. Верхушечка старого кладбища – вот и все, что осталось от древнего Скнятина–Коснятина. И судьба самого Никольского оказалась будто сплетена с историей его родины: он прожил яркую, подвижническую жизнь и умер, ничего своего, личного не оставив. Даже могила его затерялась. Только дело, которое он начал, не оборвалось, продолжилось.

По родовой традиции Иван Федорович должен был стать священником, но революция всю жизнь его переиначила. В ­1919-м 20-летний Никольский включен был в комиссию, которая занималась описанием церковной и усадебной утвари, «экспроприированной» большевиками. Это было колоссальное богатство, включающее и раритеты калязинского Свято-Троицкого Макарьева монастыря, первого по богатству и значению в Тверской губернии. Никольский понимал (хотя он, скорее, так вообще чувствовал), что все это каким-то образом надо спасти. И в монастырской трапезной уже в 1920 году создал один из первых в стране краеведческих музеев, который обладал по тем временам экспонатами мирового значения. Стоимость собранных реликвий, оцененных как «драгметаллы», составляла миллионы рублей. Говорят, ходил он в ботинках без шнурков, как совершенный бессребреник, всю зарплату тратил на пополнение коллекции. Но были в ней одному ему известные экспонаты, не внесенные в музейные описи, которые в то время «воинствующих безбожников» вряд ли кто мог оценить. Когда монастырь был закрыт и превращен сначала в дом отдыха, а потом в пионерлагерь, Никольский в обычном ящике под церковными ризами сохранил в запасниках мощи святого Макария Калязинского, с которым неразрывно связана вся история города.

Святой Макарий (1402–1483) – удивительное явление в русской духовности, своеобразный мост, связующий традиции пустынножительства и нестяжательства, от Сергия Радонежского (1321–1391) до Нила Сорского (1433–1508). Происходил он из дворянского рода Кожиных, подвизался сначала в кашинском Клобуковом монастыре, но скоро настоятель заметил его рвение и отпустил, как тогда принято было, «в пустынь». Макарий пришел в сосновый бор напротив Калязина. Здесь срубил себе келью, а потом, когда еще семеро монахов пристало к нему, построил и церковь. От Бога имел он особый дар: исцелять больных и вразумлять преступных. Короче, был он настоящий Божий, святой человек, на которых, как говорится, «земля держится». Неслучайно к высшей помощи святого Макария обращался бесстрашный витязь Михаил Скопин-Шуйский, когда в Смутное время выступил против воевод Тушинского вора. Более того, он укрывался в стенах основанной Макарием обители и здесь накапливал силы для решающей битвы…

Не исключено, что в 30-е годы, время великого ослепления и страстного богоборчества, только Никольский и понимал, что в ящике под церковными ризами лежат у него не «просто кости». Иван Федорович был настоящий музейщик, страстный краевед, всесторонний исследователь: сохранилась тетрадь с несколькими страницами его доклада о старинном Скнятине–Коснятине с записями народных легенд: «…в Пасхальную ночь разверзнется холм – верхушка горы, а оттуда доносится церковное пение. Небо загорается множеством огней – как будто кто зажег свечи на верхушках сосен, по склонам холма. Старики говорят, что идет служба, поют ангелы…»

Он много писал статей, но стиль газет того времени – лапидарный, сухой – не позволял эти публикации собрать в одну книгу. Их растащили по идеям и цитатам позднейшие исследователи – так взошли семена, посеянные Никольским. Но одна большая литературная работа его – «Пушкин и Ушаковы» – сохранилась и до сих пор ценна: она проливает свет на большую (и взаимную) любовь, которая связывала поэта и Екатерину Николаевну Ушакову, быть может, единственную женщину, с которой ожидало бы поэта счастье. Она до конца осталась верна своему «Сашеньке» и вышла замуж только после его гибели, но счастлива в браке не была. Перед смертью она пожелала сжечь сохранившиеся письма Пушкина: «Мы любили друг друга горячо. Это была наша сердечная тайна. Пусть и она умрет вместе с нами…»

Один против НКВД

Но литературная работа Никольского прервалась в 1933-м, когда прозвучали первые, еще не носящие директивного характера слова о создании Угличского водохранилища, которое грозило на две трети затопить Калязин. Каждый город – это живой организм, и как историческая целостность он не может…

Потом выяснилось – что может.

Представьте себе человека, которого не убили совершенно, а на две трети ампутировали ему все, что можно. Бывают такие несчастные случаи…

Разумеется, в планах развития «Большой Волги» Калязину после затопления сулили генеральную реконструкцию и новое будущее, но то ли война помешала, а только никакой реконструкции город не дождался. И даже электроэнергия – ради которой все и затевалось – пришла сюда только в 1951 году…

Никольского проекты будущего рая нисколько не волновали. Не раздумывая о том, что машину НКВД не остановить, он бросается на защиту древних святынь и древней истории, пытаясь успеть спасти хоть что-то. Составляет список памятников, которые исчезнут в водах водохранилища, инициирует раскопки курганов и городищ, но главное – пытается сохранить сердце города – Свято-Троицкий Макарьев монастырь. Сейчас неподалеку от Калязина есть острова, которые здесь зовут «монастырскими». Площадь одного из них достаточно велика, чтобы значительная, по крайней мере, часть монастыря на нем сохранилась. А Никольский предлагал сохранить монастырь целиком, сделав вокруг него обваловку. Тщетно! «Памятник истории высшей категории» просто оценили по остаточной стоимости в 21 тысячу 245 рублей и в 1936 году приняли решение о его сносе. Единственное, что удалось спасти вместе с реставраторами из музея архитектуры, – это малую часть уникальных фресок XVI–XVII веков из Троицкого собора, расписанного в свое время лучшими живописцами московской иконописной школы. Примерно 150 квадратных метров из тысячи.

И еще колокольню. Удивительно, что присутствие духа никогда не оставляло Никольского. В его душевном складе нет места отчаянию – это подлинный рыцарь без страха и упрека. Уже взорваны соборы монастыря, уже нескончаемым потоком идут подводы с кирпичом – в Углич, на строительство ГЭС, и в Савелово, на завод «­САВМА», уже музей со всеми коллекциями переведен на Свистуху, в уцелевшую часть города, в небольшую Богоявленскую церковь, а он бросается спасать последнее – ту самую колокольню Николаевского собора, которая сегодня «торчит из Волги», а когда-то украшала фасад города с воды. Никольский писал о необходимости сохранить точеную пятиярусную колокольню как «памятник первоклассного архитектурного мастерства», построенный учеником великого Растрелли Ж.-Б. Деламотом. Понимая, после разгрома монастыря, что слова об архитектурной ценности памятника вряд ли тронут сердца разорителей города, он предлагает сохранить колокольню… как маяк. И как ни странно, этот аргумент подействовал! Если приглядеться, то легко заметить, что Калязинская колокольня торчит не совсем из воды: вокруг нее насыпан крошечный островок, в который ушли полтора яруса этого удивительного сооружения…

Дело Зябликовых

Трагично сложилась судьба Никольского. Ему удалось собрать и сохранить уникальную коллекцию, благодаря ему экспонаты ее не были «реквизированы» и проданы за границу, как другие церковные ценности, не расползлись по другим музеям. Но когда пришла старость и болезни – город еще не готов был воздать должное своему ангелу-хранителю. Его определили на пенсию и отправили в дом престарелых в Ржев, где он и умер. Похоронили по стандарту: холмик, железная табличка с фамилией. Теперь, правда, насквозь ржавая, как и на большинстве окрестных могил. Среди них могилу Никольского не найти.

Но было время (совсем недавно), когда дело всей его жизни было поставлено под вопрос.

В конце 70-х, что ли, на место директора музея назначили сокращенную из партноменклатуры тов. Зябликову. Та тут же пристроила в музей своего мужа. Они быстро обнаружили ценности, которые Никольский хранил в алтарной части церкви-музея, те ценности, которые в сохранности пролежали там всю войну, покуда мобилизованный Никольский (по возрасту к строевой службе не годный) описывал коллекцию Нижне-Тагильского музея…

Зябликовы были темны и беспощадны. Они быстро поняли, что попали вовсе не в музей, а на Клондайк. Тов. Зябликова ходила в жемчугах, снятых с церковного облачения и с окладов икон, а древние рукописные книги – в это почти невозможно поверить – сдавала в макулатуру. Когда торговля антиквариатом стала явной, в музей приехал проверяющий из области. Но ему тов. Зябликова широким жес­том отдала огромный изумруд из креста митрополита Филиппа (за нелицеприятные слова казненного Иваном Грозным), оставив себе «на зубы» золотую оправу. Проверяющий так ошалел, что бросился в Москву скорее продавать камень, но оценщик ­ узнал давно разыскиваемый Алмазным фондом СССР изумруд (один из крупнейших в мире) и дал ход делу. Когда обвиняемых спросили, где они вообще нашли эту драгоценность, кто-то из Зябликовых обронил: «В мощах Макария Калязинского». Так всплыли мощи. Что с ними делать, в то время никто не знал. Кончилось тем, что новый молодой директор музея, А. Земляков, получил из обкома расплывчатую директиву: сделать так, чтобы этих мощей не было. Андрей Земляков был тогда еще не верующим. Но сразу понял, что нельзя уничтожать святыню, которую люди сохраняли сотни лет. Которой сотни лет поклонялись. Он не мог взять на себя такую ответственность. Но в этом случае предстояло взять на себя ответственность другого рода – эти мощи сохранить. И он, позвонив в обком, доложил, что вопрос решен, а сам отнес ящик домой и спрятал подальше…

Такая вот невероятная история…

Провинциальные максимы

Полноте знания о Никольском я обязан прекрасному фильму калязинского режиссера Сергея Козлова, который так и называется – «Ангел-хранитель». Сергей Козлов – человек уникальный. Он делает то, чего не делать не может: на то ему и дан талант, который есть богатство души. И поэтому раз в несколько лет Сергей пускается в такое опасное и сложное дело, как съемка большого фильма. Он и режиссер, и оператор, и автор текста. «Ангела-хранителя» он три года делал: там съемки уйма, да во многих местах, в музеях и архивах – в общем, без всяких уступок «любительству». И каждый такой фильм потрясающ. Между этими вспышками – пропасть быта. На жизнь и на кино Сергей зарабатывает в своем фотовидеоателье, где работа поточная и беспощадная: первоклассники, выпускники, свадьбы.

А потом вдруг – стоп машина! Конец рутине! Он начинает Фильм. И каждый фильм – как судьба. Поверьте на слово, до глубины души его искусство пробирает. Причем с неожиданной какой-то стороны. Провинция ищет своих святых, своих героев. Она по-своему идентифицирует себя. Иначе, чем Москва. Иные песни поет. Иначе думает. И в скромном вроде бы культурном вкладе провинции в нашу духовную жизнь (по сравнению с культурпродуктом Москвы!) есть тем не менее какое-то очень важное, сущностное послание. И идея спасения родной земли, которой воодушевлялось целое поколение провинциальной интеллигенции, – это, может быть, самый главный, самый нетривиальный (при всей кажущейся банальности) вывод нашего времени. «Нам нашу землю надо сохранить» – эту провинциальную максиму никакими столичными умствованиями не перешибешь.

Небесный покровитель возвращается

После дела Зябликовых основная часть коллекции калязинского музея перекочевала в запасники музея тверского. В Твери же, в храме Белой Троицы, долгое время пребывали после всех перипетий и мощи святого Макария. Не сразу в Калязине возникла потребность вернуть себе небесного покровителя – сколько лет жили без него! – но уже сегодня представить себе Калязин без Макария невозможно. Церковь к возвращению мощей отнеслась с осторожностью. «Прежде чем что-то наполнить – необходим сосуд» – так иносказательно молвил по этому поводу отец благочинный Евгений Морковин. Город должен был подготовиться к встрече своего Святого, подготовить храм для него…

Вознесенская церковь стояла тогда в руинах. И вот, один человек, десяток, десятки потом – стали приходить на субботники. Появились жертвователи. Городу явилась цель. Если сейчас на Вознесенский собор взглянуть – невозможно поверить, что можно было храм с провалившейся крышей превратить во что-то столь прекрасное и легко устремленное ввысь. И вот когда превращение свершилось, когда чаша была подготовлена – влили в нее и свет. В 2012 году Святой вернулся в город.

букинг ком углич

углич что

сколько км от углича до рыбинска